Дверь отворилась и снова возник Куза — утоленный аппетит, похоже, не сделал его ни терпеливее, ни сдержаннее.
— Что ты скажешь — он всё молчит, падло? — возмущенно выговорил Куза. — Вот упрямый тип, банные ворота. Нет, я всё-таки протру ему панель, чтобы заблестела.
И он встал с кресла — воплощенная угроза. И стиснул массивные кулаки.
— Потерпи еще, собрат, — в очередной раз удержал его вежливый. — Знаешь, я технет любознательный. И мне все-таки очень хочется узнать, кто же этот, как ты выразился, тип: человек или технет. Вот что: давай-ка проведем испытание. Выясним этот вопрос досконально. И уж тогда…
— Да чего ради? — Куза, кажется, всерьез удивился. — Падаль всё равно падаль, технет он там или кто.
— Жаль, что ты выходил, — ответил на это вежливый. — Я в это время как раз ознакомил нашего клиента с некоторыми правовыми аспектами его положения, и тебе тоже не вредно было бы из услышать.
— Да вот еще! — произнес Куза едва ли не возмущенно. — Что мне нужно, я всё знаю.
— Ах, коллега, — укоризненно сказал вежливый. — Жизнь постоянно учит нас: нельзя жить вчерашним днем. А нам, технетам, этого и вовсе не полагается. Это вчера, собрат, вчера было все равно, из чего приготовлена протоплазма. Но увы — прекрасные дни миновали. Теперь, как известно, мы играем с людьми в увлекательную игру, называемую «Я тебя вижу, ты меня — нет». Ныне, коллега, нам не все равно, что представляет собою этот индивид, с тупым видом позирующий перед нами. Если он и вправду наш с тобой собрат, тоща он — бесспорное сырье для протоплазмы или, как ты грубо, но тем не менее точно определяешь — падаль. Но если он все же человек… Да еще не наш, не реликтовый, вымирающий, а пришелец оттуда, из того Неправдоподобного мира, где все они, конечно, тоже вымирают, однако, надо признать, обставляют это унылое действие всяческим комфортом — и не спешат, очень не спешат… Так вот, если этот экземпляр залетел к нам оттуда, а мы обойдемся с ним недостаточно бережно — не предотвратим вовремя слишком близкое наступление того исхода, какой в конце концов уготован любому существу и любой вещи, — то люди по ту сторону контрольной полосы могут обидеться, если сведения об этом до них дойдут. А информация к ним попадет, я тебе ручаюсь, потому что в великой Технеции что-то слишком уж много развелось той эвентуальной падали, что нарушает наши законы и установления, проявляет излишнее любопытство и не придерживает свои акустические устройства. Итак, когда до людей во внешнем мире такие сведения дойдут — то, ставлю всё будущее Технеции против дюжины носовых платков — окажется, что он вовсе не бродяга, не прохвост и уж конечно не заслан к нам с целями, как говорится у людей, несовместимыми со статусом, но является кристально чистым, благородным, светло мыслящим и мухи не обижающим представителем мира науки, или искусства, чемпионом благотворительности, или главой фирмы по изготовлению сахарной ваты, который забрел к нам совершенно случайно, незаметно для себя перейдя границу во время собирания в густом лесу бледных поганок — его любимое блюдо в это время года, — а наша пограничная служба со всей ее электроникой и автоматикой, по странному совпадению, как раз в это самое время в полном составе увлеченно смотрела на экран, где развивалась очередная неурядица в благородном американском семействе — незаконно поймав эту передачу из недружественной нам России при помощи спутниковой антенны — по каковой причине наш грибник и не был своевременно остановлен. Вот как окажется, дорогой мой собрат, и тогда с нас с тобою, простодушных технетов, снимут не только эту нашу столь приятную для глаза внешнюю оболочку, но и несменяемую внутреннюю, и не сразу, а лоскуточками. Вот почему, собрат, я все же считаю необходимым узнать — кто он такой на самом деле.
— Чего же ты всё это прямо при нем? — забеспокоился Куза.
— А пусть слушает. Если он умен, то не хуже нас все знает, а если глуп — ему никакая информация не поможет. А каков он на самом деле — мы с тобой узнаем уже очень скоро. Угадай: как?
Куза некоторое время подумал.
— Так всё очень просто, — сказал он. — Если он человек, да еще оттуда, то у него нет вечного номера. А если технет, то номер у него должен быть на установленном месте.
— Да нет, коллега, номер-то у него наверняка есть, — невесело сказал вежливый. — Разве что он в самом деле собирал грибы… Ну ладно, убедись, посмотри своими глазами.
Куза таким рывком приблизился к Милову, что тому нелегко оказалось сохранить внешнее спокойствие, не отпрянуть, не принять защитную стойку. Однако, пока что обошлось без встряски. Куза в два счета обнажил то место на теле Милова, где должен был находиться вытатуированный вечный номер технета.
— Смотри-ка, да он атлет, — сказал вежливый удивленно. — А так, по виду, не скажешь… Что же, это интересно. Ну, что же там с номером? Убедился?
Милов старался сохранять полное спокойствие, хотя у него были сейчас все поводы для волнения. Само собой, номер у него был, однако, не хватало уверенности в том, что он выглядел, как настоящий — потому, разумеется, что настоящим он и не был. У Хоксуорта, понятно, нашелся мастер по таким художествам; однако, хорошего образца у них не было. Так что…
— Да, есть номер, — мрачно проговорил Куза, — и совпадает с карточкой. Ладно, одевайся…
— Значит, так, — помолчав еще, сказал вежливый. — Всё это очень интересно, и могут возникнуть всяческие варианты, относительно которых решать будут не на нашем с тобой уровне. Придется отправить его на серьезное обследование и установление, раз уж он сам не выражает желания помочь нам. В конце концов, кому нужно лишнее беспокойство ради такого вот непонятного типа? Я думаю, собрат мой Куза, кинем-ка его на Базу, в ремонтное подразделение; ну, в крайнем случае, выругают нас за то, что сами не разобрались — но у нас с тобой от этого сети не сгорят. Не наше это дело — заниматься такими вот операциями; наша забота — исправность, а тут — никакой ясности. Верно я рассуждаю? — Он повернулся к Милову. — Слушай ты, покойник; спрашиваю тебя в последний раз: ты будешь говорить, прока ты еще на этом свете?
Кажется, ни один из них ответа не ожидал. Но Милов успел уже принять решение, на первый взгляд показавшееся сумасшедшим даже ему самому.
— Буду, — ответил он, сохраняя невозмутимое выражение лица.
— Куза, что ты скажешь, а? Смотри-ка! Оказывается, он умеет говорить! А я уже совсем было разочаровался… Ах ты, ненаглядный мой молчун! Ну, говори, говори, дай нам порадоваться вволю! Что же приятного ты нам скажешь? Куза, запись!
— Я буду говорить, — повторил Милов тем же ровным голосом. — Но не с вами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
